Венеция
- Я в Венеции! Это невозможно! В настоящей Венеции!
Я спускаюсь по ступеням на небольшую площадь, что стелется перед самым Гранд каналом. Каждый шаг делаю аккуратно, словно совершаю таинственный обряд, и сквозь мягкую подошву ощущаю, что иду по каменной площади; иду и не верю, что ещё сегодня утром сидел в своей комнате и при свете ночника клеил из папье-маше русскую церковку, чтобы подарить её одному венецианцу.
Из-под моих ног взлетает стайка голубей, передо мной как ни в чём ни бывало ходят люди, ходят, словно это так и должно быть… а ведь мы в Венеции! И на волнах канала качаются катера и гондолы. И те и другие останавливаются передо мной, принимают на борт пассажиров и плывут дальше по большому, скрываясь в переулках. А на другом от меня берегу высится красивый собор, и над куполом его летают голуби, садятся на него, снова взлетают; у них своя жизнь, жизнь в Венеции!
Я вижу Аллу Ивановну, она сидит на ступенях и смотрит на воду канала, что бьётся о плиты площади. Мне случилось краем уха услышать, что она бывала здесь целых пять раз. Наверное, вспоминает чудесные дни. А вот все мои друзья, остальные киношкольцы. Ещё вчера мы вместе делили все трудности подготовки этой экспедиции, а сейчас… словно попали в рисованный мультфильм. Здесь прямо как на празднике!
А какой вечер?! Такое ощущение, что рказался в «Ночном кафе» Ван Гога. Свет фонарей, выполненных в в стиле барокко, фактурные каменные мостики, в воде каналов пляшут пёстрые огоньки витрин. Всюду свет, мягкая гамма цветов и люди, люди, люди. Вот на глаза попадается женщина, она пытается затащить свой чемодан на ступенчатый мост. Подбегаю к ней и помогаю. Прочтя благодарность в её глазах, я провожаю её взглядом, а за спиной раздаётся голос Аллы Ивановны: «Правильно, Антош. Чем раньше почувствуешь себя в шкуре Туфальдино, тем лучше». Она права, ведь на мою долю выпало сыграть в киношкольном спектакле слугу двух господ, по пьесе Карло Гольдони. Главная роль, как ни как - трудно.
Наша комната на самом верхнем этаже дома, возраст которого около пяти столетий. Отсюда виден весь город. Сказка продолжается.
Я, Коштура и Кузнецов спорим, кому достанется кровать около окна. Спорим так, не всерьез - слишком уж чуден этот день, чтобы что-нибудь, кроме радости наполняло нас. В итоге решаем, что на ней будет спать Кузнец. Кузнец занимает почётное место.
Но приехали мы сюда не просто так. Впереди нас ждёт работа в огромном детском лагере, что лежит в горах на берегу чистого озера рядом с городком Кальдонаццо. Этим летом там собираются дети-сироты со всех стран Европы, собираются под флагом международной сиротской организации SOS-Kinderdorf. Для них мы и везём спектакль о венецианском авантюристе слуге Труфальдино, решившем служить сразу двум хозяевам; вместе с детьми нам нам предстоит сделать большой карнавал, опираясь на традициии венецианского. Поэтому мы и приехали в сюда в этот чудесный город. Чтобы почувствовать атмосферу пьес Карло Гольдони, научится у итальянских актёров площадному искусству комедии Dell’arte и побольше узнать о ежегодном венецианском карнавале.
Утро. Солнце. Голуби. Они разбудили меня своим воркованием. Прошлой ночью я стащил с матраца простыню с наволочкой и подушкой и отправился на балкончик, что зажат стенами с четырёх сторон, но открыт небу. И, разложив себе место под звёздами, заснул там, на итальянском воздухе, в тысячах километров от Москвы.
Разбудив остальных, я уселся на кровать к Кузнецу. Передо мной в утреннем свете вновь раскинулся чудо-город, совсем как у Анны Ахматовой:
Золотая голубятня у воды,
Ласковой и млеюще-зелёной;
Заметает ветерок солёный
Чёрных лодок узкие следы.
Сколько нежных, странных лиц в толпе.
В каждой лавке яркие игрушки:
С книгой лев на вышитой подушке,
С книгой лев на мраморном столбе.
Как на древнем, выцветшем холсте,
Стынет небо тускло-голубое…
Но не тесно в этой тесно
И не душно в сырости и зное…
***
В любом путешествии самое главное - встреча с людьми. Как радостно ощущать, глядя на Венецию, что здесь тебя кто-то ждёт. Словно пришёл в гости к друзьям, и дом их становится твоим домом, и город принимает тебя. В том и состоит основное отличие туриста от путешественника, что первого ничего не светит, кроме сувениров и отеля за деньги, а второй встречается с жителями той или иной страны, познаёт их культуру и учится языку мира, языку сердца. Вы не представляете, какая это радость увидеть, что человек с абсолютно другим прошлым, выросший в другой стране, живущий совсем по-другому, чувствует твою радость или печаль и порой даже понимает… что ты хочешь сказать по-русски.
Это была насатоящая встреча. Женщина, актриса итальянского театра комедии Dell’arte, была как раз таким человеком, понимавшим Аллу Ивановну по-русски. Её звали Линда - она пришла в нашу гостиницу и несколько часов занималась с нами актёрскими делами: учила Кузнеца играть Панталоне, Ольгу Анатольевну - Клариче, Регину Александровну -Беатриче, Наташу Ру - Смеральдину, а меня, ясное дело – учила быть похожим на Труфальдино, правда, ничего не выходило. Когда мы показывали свои наработки, т.е отдельные сцены из спектакля, она, по-моему, смотрела на меня с самым большим подозрением: сумеет ли этот мальчик сыграть Труфальдино, ведь дело это серьёзное. Я видел пару раз, как играют профессионалы театра Dell’arte - ничего общего с тем, что получалось у меня.
Но женщиной Линда оказалась чудесной. Она не прекращала улыбаться, торопливо говорить, активно жестикулировать и со знанием дела объяснять и показывать, как обычно играют нашу пьесу профессионалы.
Когда Линда ушла, мы продолжили репетировать. За окном плыл город, переулки пустели, народ пережидал сорокоградусную жару дома. Я благодарен киношколе за встречу с Наташей Румянцевой: так уж случилось, что по пьесе она была моей дорогой Смеральдиной. Тогда, конечно же, было не заметно, какое это богатсво – знакомство с ней - большое видится на расстоянии - но сегодня мы постоянно переписываемся. Так, вопреки местному обычаю спать в жару, мы репетировали. Труфальдино переворачивал стулья, запрыгивал на плечи своему хозяину (Юре М.) выжимал из своей фантазии разные трюки, а жара брала своё - пот лил, футболка прилипала к спине. Во всей гостинице не было слышно ни шороха, за окном тоже. Киношкольцы ушли на поиски пищи (которая у нас закончилась, а лишних денег не было), на встречу в Каритас и разговаривать с Фабио Момо, директором ежегодного венецианского карнавала. А мы, Ольга Анатольевна, Наташа и я, учились итальянской комедии. Порой к нам заглядывал и Мишка Гайдуков.
Все вернулись. Юра с Коштурой продолжали посмеиваться над Кузнецом, который выучил несколько фраз из итальянского разговорника и, оперируя ими, просил жителей Венеции помочь едой команде московской киношколы. При этом Кузнец подошёл к своей задаче довольно творчески - переняв манеру итальянцев окрашивать свою речь активной жестикуляцией, он пытался разговаривать с ними, так сказать, «на равных», что и радовало Дениса с Юриком. При этом еду они всё-таки достали. У команды Ваньки Мирошникова тоже были свои результаты - знакомство с самим Фабио Момо, который рассказал нам о карнавальной традиции Венеции и даже, заинтересовавшись нашей работой, пригласил команду из киношколы на февральский карнавал в следующем году. Третья же группа принесла самый радостный для меня результат. Они были в Каритасе, который должен был помочь нам едой. С этой организацией я связывался ещё в Москве и даже успел познакомиться с одним замечательным человеком по имени Мотео, работавшим там. Для него я и сидел целую ночь перед отлётом, клея из папье-маше русскую церковку. К сожалению, у меня не получилось лично встретиться с ним из-за постоянных репетиций, но мой подарок ему передала Марина Нагорная. Больше всего меня интересовала реакция Матео на посылочку, поэтому я ещё долго расспрашивал Марину об этом. И когда она сказала, что он был в полном восторге, я почувствовал необычайную радость.
А потом я понял ещё одну очень важную вещь. Это случилось, когда Ольга Алексеевна, приехавшая к нам в середине экспедиции, передала мне кусочек бумажки из Москвы, на которой было написано по-английски:
Антон!
Желаю тебе и всем педагогам со студентами удачи. Буть проще. Твои друзья смотрят на тебя. Экспедиция в Италию очень сложная и трудно не растеряться в ней. Будь счастлив, Труфальдино.
Полина С.
В тот момент я почувствовал то, что описал однажды Экзюпери: «Главное - жить, чтобы возвратиться. Тогда лишь, далёкий скиталец, в необъятных владениях дружбы, я могу чувствовать себя не имигрантом, но путешественником». Вспоминая Полину, я мысленно вернулся ко всем остальным моим близким и понял, как сложно чудесно всё связано. Меня словно ниточками соединяло с людьми, оставшимися в Москве, и тогда я понял, как радостен будет момент возвращения.
Спасибо, Полина.
Уезжали мы из Венеции с чудесными воспоминаниями о том, как пели русские и итальянские песни у подножия собора Святого Марка; воспоминаниями о встрече с Кьярой - педагогом из одной местной школы - которая рассказала нам про Италию, рассказала о Венецианском льве, держащем лапу на раскрытой книге, что с древних времён означает мир между Венецией и городами вокруг; воспоминаниями, воспоминаниями, воспоминаниями…
«Ах, синьоры, что за чудный город эта Венеция. Представьте вы себе город, состоящий из домов и церквей, каких вы никогда не видели: архитектура упоительная, всё грациозно и легко, как птицеподобная гондола. Такие дома и церкви могут строить только люди, обладающие громадным художественным и музыкальным вкусом и одарённые львиным темпераментом. В воздухе стоит гул от звона. Друзья мои, тунгусы, давайте примем католичество! Если бы вы знали, как хороши в церквях органы, какая здесь скульптура, какие итальяночки, стоящие на коленях пред молитвенниками…» (Антон Павлович Чехов).
|
Картинная галерея
